|
|
|
"Болью любви"
| Предварительный просмотр документа ""Болью любви"" |
Эта повесть называется как послание, которым
в день всех влюблённых подаётся знак признания в любви - сердечко на открытке.
Нов названии повести это знак любви и печали: Вlue Vаlentine . Это
история одной любви, ставшая печальным посланием ко всем, кто его когда-
нибудьпрочтёт. Именно так: когда-нибудь , а не тотчас. Она стала
литературой уже сегодня, но была написана, по-моему, с таким очень честным
иточным ощущением времени. Оно, наше время, больше не принимает сигналов о
бедствии. То ли это болевой шок, который однажды пройдёт. То ли высшая
стадиягуманизма: тотальное освобождение от всех страданий рода человеческого с
помощью обезболивающих средств. Эдакий цивилизованный способ, по сути,духовного
самоубийства. Больное общество потребителей ничего не хочет знать о своих же
болезнях, не желает чувствовать ни чужой, ни собственной боли - простолечится от
неприятных ощущений более приятными. Но боль - это полученное только такой
ценой, самое проницательное знание о жизни. Знание всегда открывается кому-то
одному,а не исчезнет оно никогда бесследно потому, что уже открывает что-то
очень многим. Это, по-моему, инстинкт к спасению; незнание так или иначе губит,
азнание так или иначе спасает, при этом вроде бы эфемерное знание о
жизни добывается поначалу слепцами, уберегая-то потом всех зрячих.
Длясвоего выживания человек может уничтожать себе подобных, повинуясь чувству
ненависти как инстинкту. Но также, чтобы выжить, спасает себе подобного, уже
повинуяськак инстинкту любви. Даже сострадание - это чувство не воспитанное, а
инстинктивное. Каждое чувство, будь то ненависть или любовь, рождается в
душепомимо воли. Поэтому жизнь человека изначально трагична, расколотая как
будто надвое. И если она не проходит в борьбе с другими, даже кровно близкими,
тостановится борьбой с самим собой. Вlue Vаlentine - это
первое серьёзное литературное произведение о любви в сегодняшнем времени,
родственное всему, чтобыло написано в русской литературе на тему о трагедии
непонимания любящих людей, но без пафоса духовного задания: история о двоих,
написанная тоже толькодля двоих - тем, кто знал и писал, для того, кто прочтёт и
узнает. На язык современности переложено всё то, что, казалось бы, старо
как мир. Но всё, что можно услышать - Крейцеровусонату Толстого или
Осень Бергмана - превращается в доводы, извлекаемые из такого,
чужого опыта мужчиной и женщиной, застигнутыми в моментрасплаты как будто уже за
все грехи перед друг другом. Застигнутые бытом, жизнью, временем, в которых они
как мушки, застывшие в прозрачной смоле. Он одарённый человек, но лишний
в своём времени, почти чужой и среди себе подобных - тех, кого мог бы назвать
собратьямипо перу , если бы ещё было это братство. Всё, что есть
главного в жизни, - свобода и любовь. Но личное, что строил он на этом
фундаменте, оказалось вдругзыбко. Свобода? Она есть, но безжизненная, что даётся
давно всем и каждому без личной за неё борьбы. Жить иначе он уже не хочет или не
может: его свобода -это свобода творчества, а благополучная жизнь - худой
невзрачный быт, дающий такую свободу. Зарабатывает на жизнь по грошам, то есть
трудно, журналистскойподёнщиной, но с каким-то презрением - то ли к деньгам, то
ли к пошловатому фарисейскому ремеслу. Копится уныние, если и не равнодушие к
собственнойучасти. Свобода как кислородный коктейль из пены - гордости,
снобизма, идей, идеалов - лишь вспенившись, тут же выдыхается. А легче давно не
дышится и жаждыне утоляешь. Всё это пьёшь как воду из-под крана: хочешь пей, а
хочешь прими душ или ванну - разве что в ванной комнате почему-то всегда
отвратительно пить,а на кухне уже-то не по себе умываться. Свобода стала
безвкусной, то есть общественной, наподобие водопроводной воды. Личная духовная
потребность в нейкак потребность освобождения утоляется куда ощутимей дозой
наркотика. Но бесчувствие вдруг и тогда настигает ещё стремительней: оно
оказываетсядейственней наркотика то один раз, то другой - а рождает иную
мучительную болезненную зависимость, как будто от самого себя. Он источник своей
жеболезни. Но понять это, испытать сполна почти до безумия принужден лишь тогда,
когда теряет любовь - не абстрактную, а реальную любовь женщины, да и своё кней
чувство. До этой черты они шли вместе, но каждый своим путём, то есть
поодиночке. Непонимание становится одиночеством, одиночество -отчуждением,
отчуждение - изменой с мыслью уже о собственной свободе как о свободе от того,
ставшего нелюбимым, чужим. Пройти через те же самые быт,жизнь, время к тому,
чтобы спастись в своей катастрофе - это путь уже для двоих. Вlue
Vаlentine рассказывает об этом пути, а точнее сказать,ведёт этим же путём
своего читателя. Герой и проводник - одно лицо. Оно как загадка, единственная
сознательная в повести, но открывающая себя легко ипросто для тех, кто всё
прочтёт до конца, а главное - до конца всё поймёт. Не детективный ход, не
маскировка, но поданный знак от автора, что обращается кчитателю от самого себя
лишь в первых строках: Эту историю мне рассказал один приятель. Обычная
история. Про ломки. Он рассказывал, чтобычуть-чуть развеяться. И ещё потому, что
мысли были странны и вряд ли пришли бы в голову в других обстоятельствах. Было
сильно больно, он говорил, и он что-торазглядел, что обычно не
видно . Автора Вlue Vаlentine - Александра Вяльцева -
знают разве что в своём, узком мирке, где одни и те же люди ходят поодному и
тому же кругу редакций одних и тех же журналов, газет. Знают в литературной
среде, что всё меньше хоть чем-то похожа на среду обитания -скорее уж забвения и
прозябания для большинства. Это камера обскура современного общества и своего
рода идеальный вакуум для такого послания - изниоткуда в никуда. В повести
литературная богема становится то персонажем, то декорацией. Автор не пародирует
её, относится даже завышено всерьёз, не видяпод масками самоуверенных снобов
маленьких донельзя людей, пишущих не , а с
мечтою гоголевского Акакия Акакиевича выслужить однаждыхоть что-то своё, тем и
тёпленькое - какую-нибудь шинель . Однако этой наивной внешней
литературностью повесть как-то естественно уберегается отлитературщины, то есть
от пафоса причастности каждого слова в ней к искусству. Так определяется автором
лишь время действия - узнаваемо, но не более того.Повесть перестаёт быть
вымышленной, пусть как литературный, но факт. Это и художественное, и
нравственное решение, поскольку всё содержание её читательвправе воспринимать
как документ. Но экзистенциальная тема превращает Вlue Vаlentine в
исповедь о событиях лично выстраданных, гдедействительным оказывается самое
беспредметное и вневременное - чувства двух людей - а, стало быть, далёкое от
такой, документальной достоверности, хоть ужеизобразить всё это как подлинное
было бы невозможно без предельного реализма. Снаружи это почти бессюжетный
дневник. Но если есть событийность внешняя, с интригами и сюжетными трюками, то
событийность этойпрозы во внутренней напряжённости. Притом это не напряжение
психологической схватки автора со своим собственным отражением - двойником его
окажется не этоотражение, а читатель. Действие возникает как в прямом эфире - не
позволяя отстраниться. Этому сближению всё противится как вживлению чего-то
чужеродногов такие же твои органы, ну или в мысли о том же. Это исповедь,
которая требует от читателя признания в том же: простит и поймёт тот, кто в том
же сознается. Доверие кпроисходящему в повести превышает тот предел, когда
восприятие т е к с т а остаётся всё ещё отстранённым, как будто изолированным
собственной жизнью, да ихудожественной условностью. И это самый сильный её
эффект во всех смыслах, но всё же не художественный изначально, а нравственный:
совершенно интимныйдневник мужчины - где сокровенное в отношениях с женщиной
доверяется читателю, однако, оставляя тайной всё то, что и в жизни не делали он
или она для чужихглаз - неожиданно требует душевного преодоления, будто это
чужое, даже чуждое, но что не можешь простить как себе самому. Это неприятное
чтение, потому чточужое в нём при всей своей интимности духовно чувствует себя
свободно. В этой повести читатель оказывается один на один со своим страхом,
стыдом, болью -всем, что прячет, в чём не свободен - не получая, однако,
никакого морального превосходства, если только не мнимого. Принять мысль, что
любовь - это боль;потом сознаться в этом, как в собственном уродстве, и ощутить
её, боль, взамен обретая свободу от двойной жизни - и оказывается равносильным
покаянию. Так,наверное, всё же нельзя жить, вовсе без лицемерия и цинизма - это
как содрать кожу. Но ни капли цинизма или лицемерия нет в этой в повести. Так
возможно всёэто было н а п и с а т ь.
|
|
|
ДРУЗЬЯ:
Знакомства
Встречи
Красивые девушки
|
